Ведьмак: Перекрестки судеб

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Ведьмак: Перекрестки судеб » Личные эпизоды » Гори-гори ясно!


Гори-гори ясно!

Сообщений 61 страница 88 из 88

61

Волна подкатила. Забраться на пик и удержаться на нем - задача не из простых. Да и кто будет пытаться оседлать волну.. нет, не так. Кто будет пытаться оседлать Волну? Кому это надо? Тем не менее, оба балансировали. Сколько времени прошло? Одно мироздание ведает. Граф не выдержал и дернулся. Судорога схватывала все тело, перехватывала дыхание. Граф и задыхался, и дышал полной грудью одновременно. Перед глазами проплыл мир, оставляя широкий мазок шлейфа. Тело трясет, будто он действительно летит с горной вершины в лавине и ломает конечности о камни и деревья.
-Я не знаю, откуда ты,- натужно произносит он, едва ли не всхлипывая от нахлынувших эмоций,- но точно не из этого мира,- поцелуй благодарности накрывает губы оборотницы. Философ чувствовал, как расслабляющая волна накатывает, поэтому перевернулся так, чтобы и Он и Она лежали на боку, не наваливаясь друг на друга, но по-прежнему оставались лицом к лицу.
Ночь еще даже не дошла до середины. Это было легко определить после того, как время возобновило привычный ход и маленький мирок, состоящий из двух тел и чего-то, связывающего две души, немного расширился. Хартус глубоко дышал, пытаясь прийти в себя, однако не мог оторвать взгляда от глаз показавшейся вначале обычной женщиной. И оказавшейся настолько особенной. Обманываться насчет того, насколько это прочно граф не собирался. Скорее всего, всего лишь на эту ночь. С другой стороны - аж на эту ночь. Некоторые и за десять лет не испытывают и бледной тени того, что испытал граф за невозможно короткую.. короткое "знакомство". Ладонь гуляла по соблазнительно изогнутой талии, прогуливаясь по бедру и заходя на обратном пути до груди. Туда и обратно.
Сердце успокаивалось неохотно, словно требуя продолжения бешеной проверки на прочность и здоровье.
Граф тихо рассмеялся.

+1

62

На самом деле, для Медеи это часто бывало вопросом доверия. Настолько ли доверяет ей партнер, чтобы расслабиться достаточно и пережить рядом с ней то, что в поэзии и балладах называют «маленькой смертью»? И достаточно ли доверяет она сама.
Сегодня они оба – доверял. И это было так… так здорово! Так по-настоящему…
Мир возвращался из безвременья оргазма, вновь начав звучать, выглядеть, пахнуть… Хартус устроился рядом и притянул девушку к себе: тепло объятий, бархат поцелуев, легкость прикосновений, не возбуждающих больше, а успокаивающих, нежащих…
Меда провела большим пальцем руки по губам Хартуса сверху вниз, дразня и любуясь одновременно. Погладила по шершавой от вечерней щетины щеке. Волна нежности подхватила, закружила, заставила захлебнуться. Девушка поднесла к губам ладонь мужчины сопровождая каждое его слово  прикосновением губ по очереди к подушечкам каждого пальца, слегка вбирая их в себя, а затем – к ладони. Было в вампире сейчас что-то такое живое, ранимое, очень настоящее… В приоткрытых губах, легкой полуулыбке, в том, как он прижималась к себе Медею – бережно и нежно, словно драгоценность.
Мысли были мягкими, округлыми, неторопливо перекатывающимися в черепной коробке, очень спокойными и комфортными.
Древний как мир инстинкт, предвечное ощущение семени в себе, слегка жгучее, но невероятное, дающее подтверждение значимости случившемуся.
Обычное тепло человеческих отношений. Как же это много! Как же часто этого не хватает. Вот так, просто лежать, ленясь даже потянуться за чем-нибудь из одежды. Кожа остывала, и становилось зябко даже в обнимку.
Становилось… Зябко… Теперь будет холоднее и холоднее… С каждой минутой. С каждым часом, с каждым днем… Пока Медея сама не превратится в кусок льда, нелепый и неповоротливый, каким был в сердце Роб, каким уже через несколько минут может оказаться Хартус. Когда встанет, разыщет портки, и возможно, даже…даже! поцелует на прощание, велев впредь не охотиться поблизости… И скроется, уйдя из-под этой ели, сильный хищник, получивший свое удовлетворение и реализовавший Право Сильного, Право Победителя… А что останется Медее? Кое-как натянуть рубаху, свернуться дрожащим от рыданий комком, стать маленькой-маленькой, закатиться между корнями этой ели и проспать до весны… Оплакав наконец все ошибки и неудачи этого лета. Этого Беллетейна, ставшего предназначением, потерь в Зеррикании, того, что закончилось сегодня, только что, даже не сумев начаться. А весной прорасти молодым еловым побегом. Она знала, что так и будет. Знала заранее, еще до того, как попросила насмешника-Хартуса проводить ее за лютней. Хартуса, оказавшегося таким… хорошим…
И выбрала близость с открытыми глазами, вполне отдавая себе отчет, что не стоит видеть за сексом нечто большее – просто вот сейчас придет время за этот выбор платить.
В глазах закипали слезы. Медея часто плакала на пике наслаждения, ощущая единение с любимым. Сегодня было чуть-чуть, самую малость иначе.
Теплая капля противно скользнула к уху, и была вытерта о предплечье.
- Запомни меня, я тебя прошу, - тихий как шелест шепот, - пожалуйста…
Горло перехватил спазм, и Меда сглотнула, улыбнувшись изо всех сил.
- Это нормально. Так иногда бывает, если мне было очень-очень хорошо – голос уже взят под контроль, он словно стирает сказанное до этого. – А мне было. И если я не из этого мира, то ты тоже и, видимо, мы как раз таки из одного…
Девушка нежной рукой откинула со лба вампира прядь волос, провела тыльной стороной ладони по щеке, отчаянно наслаждаясь этой – вполне вероятно, последней лаской, запечатлевая не в уме – в сердце его черты, его глаза, его нечеловеческий запах…

Отредактировано Медея Червонни (2012-12-13 22:12:28)

+1

63

Черные глаза наполовину скрывались за прикрытыми веками. Давненько не приходилось лежать с женщиной.. Вот так.. Когда слова лениво текут изо рта, как слюна у уснувшего сидя на посту стража порядка. Тягучие, готовые в любой момент запрыгнуть обратно. Расслабившиеся мышцы лица сделали так, что из-под верхней губы чуть-чуть торчали клыки, а нижняя чуть отошла вниз. К сожалению, граф не носил плаща, он пока что еще не был нужен - тяжелый плащ с меховым подбоем. пропитанный какой-то алхимической смесью, чтобы не промокал. Понадобится через месяц-полтора, когда ветер начнет выдувать и без того крошечные запасы тепла из-под куртки. Хотя, думалось графу, что и плащ через год-другой не понадобится. Только для виду. Тем не менее, он протянулся за спину Медее и выудил оттуда.. Камизу, которой как мог укрыл оборотницу, чтоб не замерзла. Да, ей ничего не стоит обратиться в волчицу. И ей тут же станет теплее. Но только вот лежать и разговаривать с большой серой собачкой... Нет, можно и с собачкой поговорить, тот же самый привычный разговор с собой. Но отчего-то не хотелось.
Рука переместилась с изгибов к лицу волчицы к лицу и большим пальцем стерла влажную дорожку, прочерченную слезой, затем в уголке левого глаза девушки, проверяя, не скопилось ли там соленой влаги.
-Почему ты плачешь?- тихо спросил он, не понимая причины слез. Да, читать мысли он еще не умел. Умел зачастую предугадывать действия, просчитывать некоторые последствия действий, быстро анализировать ситуацию и принимать верное решение. Но чтение мыслей - это штука полезная, но для нее недостаточно просто хорошей наблюдательности. А магией граф не владел. Да и поганенький это поступок - читать мысли той, что сама скажет, если спросить. А прятать трусость за, якобы, рационализацией... Выход для магов, в общем, не для бойца.
-Я обидел тебя?- лихорадочная мысль заметалась в голове, наполненной чем-то вязким, то и дело утыкаясь в паутину довольства, пытаясь понять, чем же именно он мог обидеть. Все же Хартус обращался со всеми так, как они того заслуживали. Большинство обитателей этого мира заслуживают не доброго слова, а пинка под зад. Но стать причиной слез той, кому отдавался весь и всю же брал - это уже даже для человека низко. А так низко, как человек, даже червяк не сможет опуститься.- Что случилось?- глаза распахнулись, сбрасывая нежное оцепенение и настораживаясь.

+1

64

Уже понимая, что ее неуклюжая ложь то ли провалилась, то ли вообще не была услышана, Медея по-хорошему разозлилась на себя. И за эту неуместную боль, нахлынувшую слишком рано, еще до ухода Хартуса, и за еще более неуместную ложь, которая могла бы перечеркнуть эту странную близость с вампиром. Близость которая по завету всех луговых цветов, проклюнулась и расцвела в самом неожиданном и неподходящем месте.
- Просто… все закончилось. И уже не повторится. Сейчас ты уйдешь, – простые слова, но произнесенные вслух, они открывали, слишком рано, бездну отчаяния, из которой было выбралась душа после Зерриканских пещер. Даже смотреть туда было страшно. Уж тем более не хотелось делить ее с этим мужчиной, способным так остро чувствовать, способного быть таким бережным и нежным с незнакомкой. Его уважение, его ласки, егодоверие не заслужили такого рода благодарости.
- Пожалуйста, запомни меня, Харт. Меда. Меня зовут Меда.
Она знала, что эта просьба принесет ей боль, и все же просила, потому что женщина живет любовью, а это была женщина почти тридцати лет в мире, где девушки выходили замуж в пятнадцать. Она впуталась в предназначение, что гарантировало волчицам счастье, но не в ее случае. За долгий путь из Зерриканских пустошей она уже смирилась, что в ее жизни не будет сколько-нибудь продолжительных привязанностей. Она должна была существовать на то, что достанется вот так, мимолетно и неожиданно, словно ромашка, распустившаяся в щели между стеной и брусчаткой. Она шла домой. И уж никак не ожидала, что за минутной страстью, за Правом Сильного и Долгом Жизни она обнаружит такую степень близости, которая казалась уже недоступной. И скоторой предстоит расстаться уже вт-вот... уже сейчас... Которая стремительно и неотвратимо отдаляется в прошлое... Становится воспоминанием то, что происходило и было так, так великолепно, правильно, так нужно им обоим...
Медея, все-таки будучи бардессой, ожидала услышать ложь такого сорта, какую мужчины говорят женщинам только для того, чтобы утешить их. а позже понять, что это была единственная правда.
- Прости меня. Не стоило мне расклеиваться. Просто ты оказался намного лучше, чем я подумала в начале знакомства.
Медея благодарно натянула камизу на плечи. И с легким страхом ждала ответа. Вполне уместным сейчас было бы получить жесткую отповедь или насмешку. Сама подставилась...

Отредактировано Медея Червонни (2012-12-14 13:35:50)

+1

65

Готовый собраться воедино мир снова поплыл перед глазами. Вот оно что. Ей, видите ли, неприятно было осознавать грехопадение (хотя какое, стрыга задери, грехопадении во взаимной отдаче?) после того, как все закончилось и каждый получил чего хотел.
Запомнить ее? Да захочешь, не забудешь. Даже если маги какие постараются и вскроют череп, делая дебилом, пускающим слюни. Такое ни одной магией из башки не вынешь.
-Вот даже как... Теперь за меня решают, что я буду делать в следующий момент,- свой голос слышится как будто издалека. Глухой, почти замогильный.
Сколько раз судьба давала пинка под зад? Каждый день, а если повезет, так и по два раза в день. Однажды даже плюнула в душу, не удовлетворившись одним пинком. Граф бережно оттер темную душонку тогда, в семнадцать лет, и натянул сверху кожаную куртку, по которой все плевки будут стекать, как по гусиным перьям - вода. Сегодня сделал еще одну глупость - решил подстелить куртку под зад. Не успел схлопотать пинка, а уже харкнули, да так смачно, что и ототрешь когда - Луна знает.
-Раз ты настаиваешь, я уйду,- Философ отстранился и поднялся, зябко поежившись. И как только он мог не замерзнуть в эту холодную ночь? Отряхнул прилипшие к коже хвоинки, где мог достать. Больше машинально, чтоб скрыть дрожь в руках, которые не дрожали даже после изматывающих переходов или боев с оборотнями или упырями, когда каждая ошибка может стать роковой. А сейчас, погляди-ка, задрожали. И воздуха стало не хватать. Он прислонился лбом к сосне, чуть сгорбившись, и весьма чувствительно стукнул ее лбом, будто она была виновата в чем-то.. В его глупости. Сколько лет живет, а все никак не понял, что счастье найдет только в посмертии.- Орангутан безмозглый,- еле слышно пробормотал он, чувствуя, как закипает суррогат ярости, вышедшей из пустоты.- Поверил,- голос задрожал. Граф коротко размахнулся и влупил, что было сил по стволу гостеприимного дерева. Кажется, что-то хрустнуло. Но боли не почувствовал. Во всяком случае в руке. Где-то внутри, за вскрытым собственноручно панцирем начинало болеть. И хотелось сдохнуть. Пройдет. Месяц, два, год.. Зарубцуется, панцирь срастется. Или скуется новый, еще прочнее.
Отчаянно хотелось что-то сказать, но горло передавило удавкой, а марионеточному телу перерезали все веревочки. Оставалось только стоять, уткнувшись лбом в сосну, и ждать, когда же тот кусок тьмы в груди даст сдвинуться с места.

+1

66

Слова – как оплеухи, размеренные, сильные, но не смертельные… как раз такие, чтобы привести в чувство. Чтобы фокус внимания сдвинулся с этого глупого желания самостоятельно причинить себе боль, да еще и начать жалеть саму же себя за это. Отлично, Медея! Высший балл, как говорил Микен!!
Волчица видела движения Хартуса, ощущала отголосок нарастающей в нем боли от того, что она, именно она, а не кто-то другой поверил в то, что его маска – и есть настоящее лицо. В то, что он может просто встать и уйти, забыв про все, и про Меду. Она видела, как мужчина треснул дерево, переводя боль внутреннюю наружу. Делая ее осязаемой, находя такой вот плохонький заменитель врагу, которого можно измочалить и выкинуть с дороги.
Наверное, именно сейчас она поняла, что смотрит на самого важного в своей жизни мужчину. И «этой ночью», и «в жизни». Потому что сейчас, здесь, в шатре еловых лап он дает ей возможность рядом с ним и во многом вместе с ним обмануть, перекроить судьбу Медеи Червонни. Эта Саовина – как точка оборота. Сумеет ли она по-новому… Думать, говорить, жить… Или опять понесется по привычному кругу одних и тех же событий, вновь и вновь, как в бешеном танце алых башмачков, повторяющемся, причиняющем снова и снова боль и невольно причиняя ее другим. Вот только в той сказке добрый палач отрубил девочке ножки, чтобы она сумела остановиться и выжить. Сумеет ли Медея сейчас справиться сама? Или просто попросить Хартуса снести ее глупую голову? Дай мне смелости, Лунная Волчица, остаться честной и открытой до конца – с ним и с собой, совершить этот оборот. В кого? Будет видно.
- Хартус…- Медея откашлялась – Хартус, я знаю, что ты меня слышишь, и может, даже слушаешь. Я ранила тебя. Невольно. И только сейчас поняла, как сильно. Пожалуйста. Прости мне это.
Бесконечно хотелось обнять его, такого сильного и такого ранимого, доверившегося ей, и пожалевшего об этом. Хотелось прижаться, вернуть все то, что было между ними минуты назад – или уже целую вечность? Только нельзя. Нельзя вернуться во времени, да и желать этого глупо и опасно. Ведь тогда и возникает замкнутый круг. Нужно не возвращать, а прожить – и двигаться дальше. Нельзя целовать и шептать всякий вздор, нельзя даже прикасаться руками. Когда человеку больно – не надо. Да и это уже было. А надо – вперед и по-новому…
Медея сама путалась в собственных мыслях, как карась в сети, поэтому глубоко вздохнула, подавила липкую волну страха, открыла настежь душу, словно окно, и начала говорить.
- Я больше всего боюсь в жизни – предать того кто стал мне близок, кто доверился мне. Но вот только что, только сейчас с тобой увидела, как делаю это своей привычкой быть нелюбимой. Это глупая часть меня все время нашептывает: ты не нужна, не смей надеяться, ты не достойна, ты не ровня, тебя нельзя любить даже на минутку, тебя можно захотеть, но глупо тебе думать, что ты можешь быть ценной и интересной для кого-то, что у тебя есть что-то лучше, чем то что между ног, ты можешь чувствовать что угодно, но таких как ты не любят, иногда используют, но не больше. Я знаю, что это ерунда. И знаю, что вокруг меня есть теплые, чудесные, достойные, настоящие люди. Способные глубоко и остро чувствовать и доверять, вызывающие восхищение и желание находиться рядом, поддерживать и учиться, разделять Путь. Они опровергают слова этого внутреннего голоса одним фактом своей жизни. Просто потому что они в принципе не допускают таких мыслей в свою голову. Но стоит мне расслабиться рядом с ними – как этот голос тут как тут. Он, пожалуй, сильнее волчьего проклятия нашего рода.
Харт, я хочу чтобы ты знал, то что случилось только что, близость с тобой, это было не просто хорошо и приятно. Это было волшебство. Настоящее. То, которое происходит в душе. Это невероятно ценно и важно для меня. И мне действительно было больно представить, что придет время расстаться и идти каждому своим путем. Хоть и знаю, что это нормально, неизбежно и в какой-то мере само собой разумеется. Но мне хотелось бы чтобы ты знал: эта Саовина лучшее что было у меня в жизни до сих пор, не смотря на угрозу пыток и костра. И мне просто хочется сказать тебе, что если ты захочешь – когда бы это ни случилось, сейчас или через годы – когда понадобится - ты можешь найти меня и обратиться с чем угодно. Такому как ты, сильному, опытному, отыскать меня не составит труда – я менестрель и не скрываюсь. Я брожу обычно в Ковире, Рдании, редко забираясь так далеко к югу. И я приму тебя, с чем бы ты ни пришел. Не знаю, чем могла бы тебе помочь, но такая связь важна в первую очередь для меня. ТЫ важен для меня.

Говоря все эти слова, Медея медленно поднималась и маленькими шажочками приближалась к стволу дерева и замершему у него Хартусу. Нагая, как и он, Медея вновь не ощущала больше ни холода, ни колючих ветвей – так важно было облечь в слова то, что было на душе. Так важно было дать понять мужчине, что она искренна – и была, лаская его, и есть сейчас. Она замерла сама почти вплотную к вампиру, но все же не касаясь, лишь начав ощущать сквозь тяжелый запах благовоний Обители его собственный, неповторимый. И ожидая Самого Важного Ответа.

+1

67

Боль накатывала извне и изнутри. Кисть, как чувствовалось, начала опухать. Граф слушал. Слушал, и, как это обычно происходило, переиначивал все на свое понимание. Кто ж пытается услышать и понять другого, когда у тебя что-то болит? Когда хочется взять и вырвать себе все потроха, чтобы уже не болело ничего внутри, а потом просто не допускать, чтобы кто-то причинил боль снаружи, ударяя наперед, отвечая заранее. И так и идти, ломая каждого и каждую на пути, идти послушной марионеткой голоса разума. Разума, который редко твердит что-то, что может тебе повредить, разве что только в бреду. А сколько раз выручала печень и задница, которыми можно учуять что-то недосягаемое для разума и неблагоприятное для всего организма. И только сердце каждый раз толкает, помимо крови, разумеется, во всякие авантюры, после которых либо хочется сдохнуть, либо мечтается все забыть. В очень редких случаях хочется вспоминать, к чему оно толкнуло.
-И остаться друзьями, ты забыла добавить,- голос был такой глухой, будто внутри Хартуса три каменных подвала, из которых ведут три колодца, соединяющиеся в горле воедино. Граф обернулся и в упор посмотрел на оборотницу. На скулах играли желваки, бегая туда-сюда, а остальное лицо приняло вид такой гримасы, будто на лице разом атрофировались все мышцы, что, впрочем, как и упоминалось, не мешало желвакам то вспухать, то уменьшаться.- Ты. Важен. Для. Меня. Как. Друг. Так?- едва ли не по слогам тем же голосом произнес Философ. В груди вскипала злоба. Не на оборотницу, на себя. И злоба требовала выхода. И захотелось напиться. Не воды и даже не самогонки - только добро переводить - выпить пару-тройку-пяток людей, сжечь деревню. Вести себя, как и полагается кровососу. Проявить, так сказать, в полной красе деструктивную природу, помноженную на способности и навыки текущей жизни.
-Волшебство на то и волшебство, чтобы бывать только в сказках, так?- рыкнул он, злясь на себя еще больше. Нужно было просто развернуться и уйти. Не рвать себя, а утопить в крови тоску. Еще раз сглупил. И судьба, он был просто уверен, уже занесла над его задницей лакированный сапожок, начищенный до блеска по случаю встречи со старой знакомицей. Граф выпрямился, хрустнув позвонками.- Да я лучше сдохну, чем после ТАКОГО стану просто другом.
Он сжал челюсти, потому что сжал кулаки. А пара пальцев, как он чувствовал по ощущениям, либо была сломана, либо ушиблена. Прямо в костяшках.

+1

68

И ответ пришел. Не тот, которого ожидала Меда, и не тот, который Хартус произносил вслух. Просто, и как не поняла раньше - не может человек с такой злобой и болью говорить о том, к чему был бы равнодушен:
-И остаться друзьями, ты забыла добавить. Да я лучше сдохну, чем после ТАКОГО стану просто другом.
Что это значит? Понятно даже Медее. Что дружба Хартусу кажется чем-то недостаточным. Не тем… Очень страшно обмануться.
Особенно, когда он – такой пугающий. Когда взгляд гематитовых глаз в упор отбрасывает ее, словно удар, а губы кривятся обнажая клыки. Нет, сейчас Медея не верит, в то, что вампир мог бы причинить ей настоящий вред, но… Но все равно страшно. А Рад, ее Старший, говорил, что когда страшно что-то – самое лучшее приблизиться к нему, только с умом. И не бежать ни в коем случае… Как в детстве, когда Медее снились кошмары, как она срывается откуда-то и падает, падает и просыпается. А Микен говорит, что это она летела, а страх не дал ей долететь туда, где она могла бы чему-то научиться, что-то увидеть…
- А кем, Хартус? Кем ты позволишь мне стать для тебя? Или уже никем?
Последний шажок. Оборотница стоит почти вплотную к охотнику, смотрит снизу вверх и снова ждет. Я не могу убрать твою черную пелену с глаз, родной мой, только ты сможешь, только сам. Я могу только быть рядом. Я же вижу – у тебя внутри все воет, ноет, стынет, и ты сам, сам не веришь уже в то, во что уже поверил того не заметив… Как вновь согреть тебя? Сглаживая разницу в росте, оборотница встает на цыпочки, обвивая шею Хартуса руками, касается губами уголка губ вампира, робко, словно спрашивая разрешения, утыкается лицом куда-то под ключицу:
-Не прогоняй, не отпускай меня. Позволь остаться с тобой, где бы ты ни был, идти куда бы ты ни шел… Я оборотень, я должна хоть раз в год быть в Стае – это вопрос моей жизни, но что теперь делать мне, если мой Дом – рядом с тобой?
Отчаяние накатывает на волчицу тяжелой волной. Слова она, менестрель, исчерпала все еще раньше, выдавая свою тираду. Сама… сама разрушила то, что так странно и щедро подарила ей судьба.
Девушка отпускает человека, наступившего ей на сердце, перевернувшего весь мир с ног на голову за каких-то несколько часов. Человека, которого, она теперь знает, она уже не оставит никогда. Вне зависимости от того, что он сейчас скажет и сделает. Потому что все уже понятно. Тот, кто знает, куда и зачем он идет – обязательно придумает, как.
Слегка отступает, ровно на столько, чтобы заглянуть в глаза Харта.

+1

69

"Уйди,"- советовал разум. -"Не слушай ее!"
Граф настороженно следил за волчицей в людском облике, откусившей часть его души этой ночью. Вопросы, которые она задавала не требовали ответа. Во всяком случае словами.
"Отвернись, не дай ей прикоснуться к тебе! Мало было того, что уже случилось? Еще потерь охота?"- холодный разум тщетно пытался достучаться до существа Хартуса и перехватить управление телом. Лучшим выходом было бы оттолкнуть Меду и, собрав то, что успел бы собрать, бежать отсюда со всех ног. Деньги - не беда, одежда - тоже, в общем-то. Куртку, окуляры, посох и оружие - вот чем вряд ли разживешься. Но отчего-то граф застыл. Судьба уже занесла сапог, чтобы дать очередной смачный подсрачник худому охотнику на вампиров и оборотней. Наохотил себе в эту ночь оборотницу..
-Что ты сделала со мной?- тихий хриплый шепот обессилевшего... человека...? Вампира? Черт их разберет. Руки сами обняли Медею за талию, а корпус наклонился вперед, не давая волчице отстраниться ни на йоту. Нос вбирал запах волос той, которая сумела расколоть панцирь безразличия к чужим судьбам. Тело ощущало приятное живое тепло той, которой он обладал каких-то пять минут назад. И которую чуть не упустил. Что было бы, если бы повернулось все чуточку иначе? Если бы он просто промолчал и ушел? Судьба впервые увидела на полированном до зеркального блеска сапоге соринку и передумала пинать вампира, откладывая на потом и записывая в долг отсрочку. С процентами.
"Ты сделал еще одну ошибку,"- твердило сознание.-"И рано или поздно будешь наказан за нее."
"Да пошло оно все.."- ответил тот сгусток темноты, что у людей зовется душой.
-Что ты сделала со мной?- повторяет дрожащий голос, принадлежащий графу.- Я уже и помыслить не могу, что останусь без тебя,- в груди защемило. Хартус раньше свято полагал, что все, что поют барды и менестрели о любви - сплошь выдумки и брехня, просто красивые слова, в которые иногда хочется верить, но не более. А как оказалось на самом деле? Время рассудит. Еще несколько вздохов, словно Философ пытался надышатся впрок, вобрать как можно былоьше запаха Медеи в легкие.- Меда...

+1

70

Колоссальное облегчение захлестнуло все существо Медеи Червонни когда руки Хартуса обхватили ее талию. Лунная Волчица, спасибо тебе! Спасибо, что поверил и не оттолкнул… Уткнуться носом, обхватить, прижаться изо всех сил, так, чтобы никогда-никогда уже не отпустить… Чтобы даже если на какое-то время придется идти по разным дорогам, все равно чувствовать эту связь, все равно знать, что впереди будет встреча, потому что… Просто потому что все – порознь уже не будет. Даже если пробежит черная кошка, даже если они опять не поймут друг друга все равно теперь вместе… просто потому что уже знают уже друг друга, потому что видели друг друга там, за гранью слов,  потому что уже была и эта невозможная страсть, и эта первая и самая горькая размолвка…
-Что ты сделала со мной?
- Не знаю… Кажется полюбила…
- Меда...
Выдержит ли моя любовь испытание железом, огнем и временем, пылью большака и нашим отличием? Как страшно понимать, что твое чувство - это еще не любовь, это эскиз ее, набросок, первый шаг к ней… страшно догадаться, что этот маленький робкий любеночек может и не вырасти… не выдержать. Как стыдно любить, зная, что можешь, вот как сейчас только что, не справиться с любовью, разменять на привычки и недоверие. Как больно любить, зная, что этому может прийти конец!
Но… значит ли это, что от любви нужно отказаться? Не дать ей шанса вырасти и окрепнуть, превратиться во что-то большее?
Нет, нужно просто учится говорить и понимать друг друга, и пусть кметы по деревням молятся, чтобы ни один из них не сорвался в момент размолвки. Нужно просто учиться быть рядом, решать миллионы мелких и крупных моментов и помнить, всегда помнить эту ночь и то чувство, которое возникает при мысли о потере. В сердце крепла уверенность, или даже скорее Вера… Вера в него, вера в себя, вера в возможность доверия и счастья… вместе.
Медея обхватила руками шею вампира крепко-накрепко и впилась в губы Хартуса жарким, горячим поцелуем, таким, который только и может возникнуть после того, как чуть не потерял Своего человека. Чего в было больше в прикосновении губ – жадности, облегчения, присвоения, или… того что слишком коротко и одним словом принято называть любовью? Медея почувствовала на губах вкус крови: не своей, без привычного серебристого оттенка вкуса, а другой, странной… Густой и пряной. Когда Хартус повредил губу, Медея не уследила. Но сейчас, ощущая этот вкус, в голову пришла странная мысль. Привязанность часто принимает странные формы… Медея изо всех сил укусила свою заветревшуюся губу, почувствовала на языке солоноватый знакомый привкус. И припала снова к губам вампира, поцелуем смешивая два вкуса, изменяя обряд побратимства на обряд верности и молясь про себя, чтобы это никому из них не навредило…
А впрочем, сегодня, в ночь Саовины, навредить нечисти было попросту невозможно.

Отредактировано Медея Червонни (2012-12-15 19:57:14)

+1

71

У графа чуть челюсть не отпала. Его, кажется, полюбили. И у него чуть не вырвался резонный вопрос "За что?", однако вовремя спохватился и промолчал. Любят, как говорил один философ, не за что-то, а вопреки. Вопреки запретам или обстоятельствам.
И, кажется, графу открывалась новая дверка в этой жизни, где злодейка судьба не станет напинывать под зад, как только ей захочется, а.. Впрочем, не стоит загадывать. Хартус хотел уже было поднять глаза вверх и шепнуть Луне спасибо, но не успел. Еще один поцелуй, которых было за сегодняшнюю ночь едва ли не больше, чем за всю жизнь. И каждого бы хватило на жизнь вперед, сделал более прочным нечто, соединявшее хлипким пока еще мостиком души оборотницы и охотника на оборотней и вампиров. И следом еще один, только с новым вкусом - вкус крови, чем-то отдаленно напоминающий кровь людскую. Кровь, в которой была примесь проклятия. Кровь, вкус которой теперь не забудется, а отложится в памяти и будет узнан из тысячи подобных. Кровь оборотницы и вампира соединилась, смешалась во рту и стала общей. В большей каждый отдал материально по кусочку себя, присовокупляя это к тому, что уже было отдано. И поцелуй получился особенным.
Вновь жар пошел по телу от осознания того, что эта женщина, вопреки проклятиям, давлеющими над обоими их родами и расами, стала его. Притом добровольно. Здоровое сердце снова начало колотить, неспешно разгоняясь в предвкушении радости дикого бега наперегонки с крысиным пульсом.
Философ еще крепче прижал к себе Меду, опускаясь руками чуть ниже талии. Кисть болела нещадно, но какая по сути разница? Граф со сломанными пальцами - это то же, что и граф без сломанных пальцев, только со сломанными пальцами.
Недавно беспомощное тело, не готовое шевелиться снова обрело силы и приподняло тело, казавшееся невесомым, так, чтобы головы обоих оказались на одном уровне.
"Ты идиот. Просто кретин,"- твердил разум. Зря. Все мольбы о благоразумии пропали втуне.
-Меда..- словно пробуя на вкус имя и оторвавшись через силу от уст скрасившей почти бессмысленное существование женщины, Хартус блаженно прищурился, снова рассматривая лицо той, с кем свела.. Впрочем, что тратить попусту слова?
Вампир присосался к губам девушки, компенсируя в поцелуе все то время, что они не могли понять друг друга.
Тук-тук. Сердце стучало, как сумасшедшее.

+1

72

Его поцелуй, теперь страстный и неистовый, стал словно чертой подведенной под всеми сказанными словами. Оставляя позади, в летописи и рассказах, историю о том, как восхищение, уважение, благодарность, безумие сплетаются в узел любви – и разрубить его можно только вместе с сердцем. Как казались невозможными собственные мысли, и нужно было прогонять из головы всякий намек на мечту о взаимности. Как погребать под стотонными плитами стыда неудержимые желания тела. О ледяной полынье ужаса, в которую проваливаешься с головой, когда ловишь в голосе своего мужчины, еще вчера незнакомом, ответную теплоту: а вдруг это всего лишь ошибка, морок помутившегося сознания? И об оглушающе-короткой волне счастья, ревущей в груди, когда понимаешь: не ошибка!
Что ждет впереди? Вряд ли все будет просто: придется и вытаскивать друг друга из трясины недоверия, искать наощупь узенькую тропинку взаимопонимания, бродить кругами по краям вожделенной близости и решаться, решаться, решаться… Впустить в свою душу другого человека – не форточку ветру открыть. Но будут и солнечные поляны ослепительного счастья, и бездонные омуты страсти со звездами на дне, и теплые костры принятия, и безбрежное счастье. В голове Медеи эти картины шли не гладко и слитно как слова, а словно бы она кружилась на карусели и взгляд мог выхватить только отдельные кусочки мозаики.
Хартус подхватил Медею на руки, отрывая от земли,  давая ощутить свою власть над волчицей. И совершенно естественным оказалось позволить ему быть главным. И совершенно упоительным стало возникшее вдруг чувство уверенности – в себе, в нем, в них обоих. А с уверенностью пришло радостное спокойствие.
Харт, наверное, понял. Девушка обняла его легко, почти по-хозяйски – так, словно делала это уже тысячу раз. Обхватила ногами, распределяя вес, прижалась изо всех сил, откуда-то зная точно, что ему это понравится. Низкий рокочущий стон подтвердил: не ошиблась. Да и не могла ошибиться. Сейчас – не могла. Слишком древние законы устанавливали правила этого танца.
- Меда…- как ее имени приятно звучать в его устах, как тепло и безопасно. Как хочется слышать его, и слышать…
Хартус снова поймал взгляд Медеи, что-то увидел в нем и вновь вернулся к ее губам.
Не хотелось больше рваться вперед, в твердой уверенности, что никто для тебя ничего не сделает, и если тебе нужно – вставай и иди. Хотелось следовать за мужчиной. В том числе и в ласках.

+1

73

Стало трудно дышать. Не хватало воздуха, отчего граф еще плотнее прижал свои губы к губам волчицы. Это их ночь. И пусть все считают, что Саовинна - ночь нечисти. Эта ночь - самое чистое, что вообще было в жизни Хартуса. Медея обхватила ногами графа, снова прокатилась волна возбуждения. Несколько часов близости казались таким ничтожным отрезком времени, что хотелось их растягивать, не терять времени даром на пустые слова, которые, будучи истолкованы неправильно, могли разрушить тонкую нить между оборотницей и вампиром. Хотелось рассмеяться, как смеются сошедшие с ума. Не долго было действительно рехнуться.
"Это все мне?"- граф до сих пор не мог поверить в свалившийся внезапно подарок судьбы. Скинут панцирь за ненадобностью. Казалось, будто он лопнул, а оказалось - его бережно сняли и положили в сторонку, чтоб не мешал. Рой мыслей, не связанных друг с другом, летал внутри головы, долбился о стенки черепа, толкал друг друга в невозможной тесноте.
Что-то кончается, что-то начинается. Кончилась одинокая жизнь, началась жизнь, полная новых впечатлений. И даже если утром их разведет по разным концам этого мира, нечто будет тянуть их друг к другу. Неумолимо. И это было лучше тысячи боев. Лучше, как ни странно, огромного таза пельменей или котлет. Какие могут быть котлеты при таких чувствах?
-Меда..- блаженно прошептал он, наконец-то решив оторваться на мгновение от губ, чтобы вдохнуть воздух в легкие. Безумие продолжалось, а вместе с тем проходила ночь. Потому следовало...
Губы коснулись щеки, сползли на шею, осыпая ее каскадом поцелуев, и переместились к груди.
-Моя..- прошептал он хрипло.

+1

74

Что-то кончается, что-то начинается… Что-то не забывается.
Снова эти слова всплывали к поверхности сознания, уже уносимого, как сорванный лист тайфуном. Так странно и непривычно было вновь находиться на руках у мужчины, не касаясь ничего, кроме его тела. Наверное, от его неосторожных пальцев останутся синяки на ягодицах, но это потом…
В этот сумасшедший вновь затягивающий все быстрее и быстрее водоворот каждое прикосновение было для волчицы новым удивительным открытием: еле заметная шероховатость пробивающейся на щеках щетины, быстрое движение перекатившихся мышц под неожиданно гладкой кожей плеч, нежная белизна какого-то шрама на боку, перечерчивающая грудь вязь… запах пота, удушливых благовоний Обители и откуда-то кострового дыма, такого вкусного, с легкой горчинкой… И вся жилистая, подтянутая фигура Хартуса, и все эти ошеломительные ощущения заставляли едва не кричать от восторга.
Медея скоро узнает его тело лучше, чем свое собственное. Изучит его пальцами, губами, взглядами. Но не сейчас.
Ни на какие ласки больше не оставалось терпения. Слишком много всего слилось в один поцелуй, слишком сильно качнулись качели: от счастья к отчаянию и сейчас снова к счастью. Как закрепить их с этой стороны? Или как оставить совсем, сойдя на твердую почву? Но и это – потом.
А сейчас горячие, знакомые губы, скрывшие опасные клыки, скользят по щеке, шее, вновь заставляя трепетать и нежится, постанывая от переполняющих ощущений. Быстрая россыпь поцелуев по ключицам, и низкий хриплый шепот:
- Моя…
Теплая волна затопила сердце. Как это просто и естественно – принадлежать.
- А ты – мой…
Как это естественно – присваивать то, что отдано добровольно.
Медея практически ничего не могла сделать в объятиях вампира. Пальцы утопали в его волосах, лаская шею, пробегали, слегка царапая вниз по спине, ощущая падающие с нее хвоинки. Волчица нетерпеливо двинулась, вздрогнула запрокинула голову назад, рискуя нарушить их неустойчивое равновесие, когда губы мужчины нашли ее грудь.
Жар внутри требовал большего. Сейчас. Немедленно! Тело, еще не забывшее горячие ласки жаждало повтора, уже не удовлетворяясь поцелуями и поглаживаниями..
- Хартус… пожалуйста…
Наверное, Меда и сама не смогла бы внятно объяснить, о чем просит. Но была уверена, что Харт на этот раз все поймет правильно.

+1

75

Меда подтвердила на словах то, что уже было подтверждено на языке тела. Это было не обычное утоление похоти, когда каждый понимает, что то же самое он бы мог получить от другого, встреченного на жизненном пути. Как говаривали в Цинтре.. Впрочем, это неважно и не стоит произносить эти слова вслух при женщине, которой отдался сам. И которая отдалась тебе.
Все делалось легко и просто. Что значат физические возможности, когда происходит волшебство? Когда слова обретают особый смысл, когда слова способны разрушить чародейство... Все не то. Граф чувствовал, как их уносит каким-то ураганом из этого мира. Или мир уносит ураганом, а они остаются неколышимы этим ветром. А может быть волна ветра шла от их тел, сметая мироздание к чертовой матери. Саовинна - не обычная ночь, в такую ночь возможно все. И, хотелось верить, это не наваждение - и в любую другую ночь возможно будет почувствовать нечто подобное с той же женщиной.
-Твой,- оторвавшись губами от нежной смуглой кожи, целованной прежде солнцем, шепнул граф. Может быть поцелуи солнца и были нежнее, но Хартуса это не заботило. Ночь, сосна и лес стали свидетелями всего произошедшего между этими двумя людьми, которых любой бы назвал нелюдью поганой даже несмотря на то, что сейчас они были людьми больше, чем те, кто принадлежал расе двуногих экспансионистов, заполонивших весь мир и установивших свои порядки.
Руки переместились чуть выше, бережно поддерживая отклонившуюся назад волчицу, глаза в восторге наблюдали за работой мышц под кожей - поджарый живот, крепкие бедра, подтянутые ягодицы, не коровья грудь.. И прекраснейшее лицо. Может, и не первая красавица Оксенфурта, но по графу, так заткнула бы этих самых мнимых красавиц и дала еще форы.
- Хартус… пожалуйста…- и Хартус выполнил просьбу, как смог понять - вошел в Меду прямо стоя, вздохнув и задыхаясь от восторга. Взгляд двух светло-карих глаз, блаженство и колючая хвоя под ногами - вот все, что нужно было графу сейчас. Вот то, о чем он будет частенько размышлять, вспоминая и блаженно улыбаясь украдкой, чтобы не показать окружающим своего слабого места, которое одновременно было самым сильным. Так часто бывает. И не потому, что он бы застеснялся появиться с ней на людях. Вовсе нет.
Кровь быстро текла.. Бежала, гонимая ударами сердца, по венам, раскаляя их, разогревая тело. Снова становилось жарко...

+1

76

Хартус лучше Медеи понял ее просьбу… Девушка чуть качнула бедрами: «Можно…» Судорожный вдох, сильный резкий толчок, и уже разбуженное тело принимает его с благодарностью и жаждой, которую не утолить ни одним напитком. Легкая, слегка обидная боль. Ну почему за право любить мужчину приходится платить этой несильной, но обидной болью? Несильной, если по желанию, сильной, если по принуждению, когда тело еще не готово.
Ушла боль, отпечаталась полулуньями ногтей на его плечах. Я заплатила за право принадлежать моему мужчине. Я больше ничего не должна.
Так странно было чувствовать его в себе… Словно вырвавшись из топкого марева страсти и неоформившихся желаний, ощущения становятся вдруг пронзительно-ясными: тяжелое дыхание и неразборчивый лихорадочный шепот над ухом, запахи костра, благовоний и разгоряченного мужского тела, солоновато-прохладная капля пота, упавшая на губы… и завораживающий, почти сакральный ритм, первобытная мощь движений внутри, и все нарастающая жажда большего.
Тело было умнее Медеи, как часто это и бывает что у оборотней, что у людей, и знало, что делать. Повинуясь древнему инстинкту, оно само подхватило этот неторопливый, настойчивый ритм, покорно раскрылось навстречу жадным проникновениям. И тогда глубоко-глубоко что-то отозвалось. Едва уловимыми звоночками в ответ на каждый толчок. Зажмурившись, девушка вновь вслушивалась в эти звоночки, сначала неясные, затем все более отчетливые, острые и жгучие, как искорки,  превратившиеся наконец в один сплошной рев мучительного удовольствия. Из горла вырвался тихий вскрик, оборотница распахнула глаза и встретила взгляд Хартуса.
Запомнить, запечатлеть каждый миг… Нужно, нужно будет идти домой к Стае. Глупо, глупо будет звать его с собой. Как будут чувствовать себя рядом любимые Медой люди, понимая, что ни без одного из них она больше не сможет быть счастливой и быть собой? И зная, что они не уживутся на одной территории… Лишь волчицы могут переходить в другую Стаю неизменными. А путь трансмутации, путь в род Червонни, закрыт для хартуса… Но это значит так мало! Стая поймет. Просто иногда, зимой, им нужно будет расставаться – и все. Поэтому – запомнить, запечатлить, впитать все: дыхание, влагу, запах мысли… Чтобы перебирать как драгоценности вечерами. После Охоты.

Отредактировано Медея Червонни (2012-12-16 17:28:24)

+1

77

Он причинил случайную боль, которой не избежать женщине, она причинила сладкую боль ему, глубоко оцарапав плечи ногтями. Послезавтра царапины затянутся, но острота чувств вряд ли забудется.. Во всяком случае так скоро. Инстинктивно угадав, чего желает Медея, Хартус теперь испытывал чувство восторга, захлестнувшего все его существо. Размеренный ритм, накатывающее волнами наслаждение, блаженство близости.. И лицо Медеи, запоминающееся до мельчайшей мелочи.
И этот полубезумный взгляд. Значит она чувствует то же, что и он.
Жилистое, пусть и изрядно вымотанное прошлым "заходом", тело пока без труда удерживало вес обоих тел.
Хартусу вновь захотелось расхохотаться от непонятного чувства, которое он до этой ночи фактически и не испытывал. Смеяться, как полоумный, изредка прерываясь, чтоб вдохнуть воздуха в легкие. Вместо этого его губы снова нашли губы Меды, язык прокрался меж ее губ и проскользнул в рот, цепляя ее язычок, предлагая поиграть.
Немного подразнив, язык Хартуса убрался восвояси лишь затем, чтобы в следующий момент вместе с губами броситься к груди, играя с самыми чувствительными участками кожи, прикусывая их.
Сколько это могло продолжаться? Казалось, бесконечно. Хотелось чтобы это длилось столько, сколько не в силах прожить этот мир. Что-то кончается, что-то начинается... Так любят поговаривать те, у кого кончается нищета и начинается довольная жизнь. Что ж, теперь и граф мог сказать так же... Кончилась жизнь одинокая, началась жизнь связанная с другой жизнью. И за это, как бы странно и глупо это ни звучало, легко можно было отдать жизнь. Даже понимая, что не прожил и четверти положенного.
Прочь мысли, долой! Есть Он и Она, а больше ничего и не требуется. Есть их наслаждение, есть их радость, есть их тепло. Этого достаточно, чтобы продолжать жизнь. Равно, как и для того, чтобы ее оборвать.
И граф решился произнести три слова:
-Я тебя люблю,- голос слышался со стороны. На душе сразу полегчало. У вампиров нет души? У людей ее подавно не найти.

+1

78

Ласки раскручивались по обратной спирали, охватывая все новые и новые, непознанные территории. В шальной смелости Медея касается языком нежданного гостя своих губ, пробегает вдоль него, ныряет вниз, исследуя вкус своего мужчины, слегка опасаясь поранить себя или его о клыки – снова. И не оторваться от этих губ, и хочется еще, еще, еще! И каждый раз получать ответ на ласку, и возвращать его с трепетной благодарностью…Его затуманенные глаза обещают больше, а губы уже ныряют к груди
Вздрогнула, застонала – да, здесь.. Она дивно хороша сейчас: встрепанная, возбужденная, томно вздыхающая, влажные губы приоткрыты… Чувства усиливаются в разы, словно ощущения не складываются, а умножаются.
На лице Хартуса – ярость и восхищение.
-Я тебя люблю
Сердце, кажется, колотится о позвоночник. Рассудок бушует, отказываясь принимать его слова всерьез. Сердце ликует – она любима! Это счастье. Зарождаются и рушатся вселенные под закрытыми веками.
Целомудрие не есть невинность.
Проповедники смерти, поводыри слепцов из Обители, верящих, что вся грязь человеческая сосредоточена в желаниях бренного тела, заставляют убивать свои чувства. Так и поступают те, кому недоступна невинность чувств. Если бы стали они невинны хотя бы как дети! Но истинная невинность принадлежит лишь зверям. Оборотни знают об этом все.
Кто-то стыдится отсутствия чувств, кто-то страшится проявлять свои чувства.
Но позволить себе чувствовать - вот настоящая смелость и настоящая победа над своей грязью. Осознать: то, чего хочешь ты, другие не имеют права хотеть. Тело чисто по природе своей, и все болото и вся мерзость человеческая - лишь в человеческой душе.
Разрешить себе чувствовать — это непростительно много. Невозможно давать себе индульгенцию постепенно, только разом и на все.
Какой идиот назвал секс занятием любовью? Кто додумался уравнять? Я и сама уравнивала, пока не увидела, что значит действительно заниматься любовью. Пока он не показал мне.
Заниматься любовью - это каждый миг. Это каждый вздох. Каждый взгляд. Каждое прикосновение. Заниматься любовью - это признаваться в любви самим своим существованием. Заниматься любовью - это состояние души, а не тела.
Это не выскажешь словами, да и незачем. Это не покажешь делами, да и ни к чему. Это надо слышать. Ощущать. Чуять. В этом надо жить.
И сейчас - вот сейчас! - они живут.
- Люблю тебя… - словно эхо.
Счастье подчиняться его рукам и ритму, но тяжело и бездействовать
- Сядь… на землю… Я тоже хочу… - прерывистый шепот теряется в дыхании и стоне.

+1

79

Одиночество ушло. Казалось сейчас, ушло навсегда. Растворилось. Как можно быть одиноким, когда разделяешь с кем-либо подобное...? С кем-то? С Ней. Пусть хоть весь мир, хоть вся спираль времени и миров сгорит в сизом пламени, эти двое останутся вопреки всему. И еще горстка таких же безумных, способных и стремящихся любить. Их наберется немного, граф был уверен. Впрочем, какое ему сейчас дело до остальных, когда два тела сливаются в одно в бешеной пляске сердец. И не только.
И ее слова, как сладкий мед, стекающий по стенкам сердца. Словно живительный квас или рассол для страдающего после очередной попойки пьяницы. Словно... Сравнений привести можно тысячу, но ни одно из них и все вместе взятые они не смогут отобразить в точности.. Или даже приблизительно ощущения, охватившие все существо Хартуса.
А после она попросила. Такая мелочь - выполнить просьбу любимого и любящего человека. В особенности, если ты знаешь, что это принесет еще множество мгновений счастья. Истинного, а не поддельного.
И он подчинился, давая возможность действовать Медее. Опираясь затылком о дерево, он аккуратно сначала присел, а затем и вовсе уселся на задницу, упираясь спиной о ствол сосны.
-Как.. пожелаешь...- слова выталкивались по одному и резко - все же запыхался. И воздуха больше не стало, будто макнули башкой в бочку и держат. А если быть точнее, он сам упирается, чтобы не вытащили.
Убрав нагрузку с ног, он перестал поддерживать свою женщину и принялся гулять руками по телу, целуя и лаская грудь, каждую пять чудесной кожи.
Здоровенный молот, засевший между ребер, колотил по костям так, будто тараном выносят ворота при штурме крепости.
Однажды один знакомец, имени сейчас и не упомнить, сказал графу, будто счастье - в любви. Молодой Хартус тогда рассмеялся и спросил, что ощущает тот, кто любит и тот, кого любят. Знакомец замялся с ответом и так ничего растолковать не смог. Спросили бы у графа, что чувствует он, без заминки ответил бы, что это нужно испытать и бесполезно описывать.

0

80

Полутьма под елью тяжело дышит, точно в ритм со стуком сердца и хриплыми стонами. Дрожащий лунный луч неуверенно заглядывает, и тут же стыдливо отворачивается, но Медея успевает увидеть крупные капли пота, стекающие по спине Хартуса. Отвечая на новую сумбурную просьбу женщины, мужчина спускается спиной по шероховатому стволу. Хоть бы не поранился… Но Медея приземляется на колени, наконец обретая опору,  возможность платить лаской за ласку, и выгибается так, что почти упирается грудью в лицо вампира, вздрагивает от спазма – сладкого предвестника полного удовольствия. Как такое вообще возможно физически… Она кусает губы и тихо хнычет – но не от боли, а от нетерпения.
Но вот Медея снова выпрямилась, качнулась, проверяя, примериваясь, пробуя… приподнялась, помедлила, скользнула вниз… и опять вверх, и вниз… и вверх… медленно, невыносимо медленно… Невероятно, невозможно глубоко. Ритм, ритм… Мелодия ночи. Ее танец. Отдавать себя каждым вздохом, каждым движением, зная, что каждая секунда неповторима. Что каждая она – как вечность. Что человеческая жизнь по сравнению со сроком существования мироздания? Пылинка, крошечный всплеск, секундный выход из небытия. А люди умудряются успевать скучать, страдать, метаться… Как Медея могла так расточительно поступать с кратким временем своей жизни, когда существует – такое?! Как могла столько лет идти по большаку и встретить своего мужчину только сейчас?
Пружина внутри сжата до предела, оборотница чувствует как напрягается Хартус, деревенеют бедра, спина, как беспорядочно ласкающие ее руки останавливаются на бердах, направляя, помогая, насаживая, видит, как клыки вновь закусывают губу… Сейчас, сейчас, родной мой! На каждый толчок непроизвольно, не замечая уже, Медея отзывается благодарным стоном, криком, всхлипом. Безотчетно она просит, приказывает, умоляет, требует… На миг замолкает – и взрывается исступленным восторженным воплем.
Какой сумасшедший магик устраивает эксперименты со временем в эту ночь? Что с четвертым измерением такое сегодня? Оно то растягивается, то сжимается, то вспыхивает, то закручивается спиралями… И вот уже второй раз за сегодня оно остановилось совсем. Рушились в небытие миры и боги, гасли звезды и вспыхивали вновь. На короткий миг удовольствия, бьющегося в ней как родник, Меда поняла все. Всю глубину Божественного промысла, благословений и проклятий, механизмов движения небесных сфер… И слетела вниз в сладчайших спазмах удовольствия, обнаружив себя в объятиях Харта. Единственного мужчины этой ночи.
Видевшая этот взлет и падение Лунная Волчица улыбалась с Лунных полей сквозь ветви ели своей дочери.

0

81

И снова сладкая мука захлестывает все существо вампира. Хочется рычать и кричать. Пальцы невольно сжимают сильнее, чем следовало бы, движения становятся резче, помогая оборотнице плясать. Страстная пляска, наполненная красотой и грацией. Радость близости и желание насытиться вперед, впрок, заставляют все сильнее давить вниз на бедра волчицы. Подкатывающая волна..
Пружина сжимается, закручивается, готовая в любой момент распрямиться, как змея, готовая к прыжку, который для кого-то кончится смертью. Он готов и чувствует, что готова она. На миг весь мир замер, спираль пружины стянулась до предела - дальше некуда. После чего взорвался буйством ощущений. Будто после глухой пещеры попадаешь на ярмарку, вот сразу, внезапно. И щуришься, как крот, пытаясь понять, что же происходит вокруг, зажимаешь уши..
Медея закричала, граф все же расхохотался, задыхаясь. Два сердца спели сегодня то, что не в силах были спеть и десяток сердец, и сплясали то, что не в силах сплясать тысячи.. Дважды за эту ночь Меда дала понять, что она его. Дважды..
Рука скользнула к щеке тихой ласковой змеей.
-Радость моя..- он прижался щекой к ее груди, чувствуя сладкую негу, разливающуюся по телу и по душе. Мир начал собираться из калейдоскопа ощущений, разлетевшихся на мельчайшие осколки.- Ты.. Лучшее, что со мной приключилось..

+1

82

Мир плавно выныривал из бездны и проваливался в теплое молоко полудремы. Так хорошо и так уютно уже после безумия и неистовства тела ощущать себя на руках у мужчины, кожа к коже, слышать ласковые слова возле уха, успокаивающееся дыхание вампира. Хотелось уснуть прямо здесь, в этом кругу безопасности его рук, слушая стук сердца – его и своего. Конечно, это утомление отступит через десяток минут,  но сейчас не было сил противиться сытому оцепенению. Огонь, в котором сгорало тело и душа собрался в ласковый язычок пламени, не больше чем у свечи, и уютно устроился в сердце, согревая и даря свет.
Нужно было срочно прижаться щекой к чему-то, иначе голова рисковала просто упасть. Девушка, поерзав на коленях у вампира по привычке всех детей и влюбленных женщин устроилась у  него на руках, сев между колен, прижавшись щекой к груди и обхватив руками за шею.
Бывает очень нужно поговорить после безумия ночи… но не сейчас. На слова не было сил. Да и слова пока что больше уводили от чего-то главного, чем приводили  к нему.
Главное, чтобы Хартус правильно понял сейчас ее оцепенение, потому что сделать над собой усилие было почти невозможно. Казалось, загорись сейчас ель, или плесни на меду ведро холодной воды, она только ближе прижалась бы к уютному теплу тела Харта, и даже не пошевелилась бы… Дыхание выравнивалось, становилось ровным и глубоким, перед отяжелевшими веками замелькали какие-то цвета…
И вдруг Медея вздрогнула всем телом, просыпаясь. Сколько времени прошло? Не больше пары минут, наверное…
Ее брат, Радован, часто подшучивал над манерой Младшей засыпать на полуслове, особенно с устанку. После дороги там, или засидевшись за разговором допоздна. Обычно он будил ее и отправлял умываться и спать. Реже – оставлял как есть. Еще реже устраивал перо под носом, или миску с водой под клюющим носом… Но это больше в детстве.
Хартус оказался – бережнее.

+1

83

Спокойствие после безумного бега. Мир собрался воедино.. Прекрасная ночь завершалась лучше некуда. Любимая женщина устроилась на его коленях и прислонилась своей щекой к его груди. Казалось, так можно сидеть веками и не шевелиться, боясь спугнуть мираж.
Луна поглядывала сквозь крону сосны, давшей приют, и мягко касалась своими лучиками плеча Хартуса, мол, поддерживаю твой выбор.
"Когда-нибудь, я все же тебя поймаю. Не сейчас, но поймаю точно.."
Взгляд коснулся Луны и та, в свою очередь, будто бы снисходительно улыбнулась мыслям графа. Такой маленький, а хочет поймать то, до чего дотянется навряд.. Глупый. И счастливый.
Медея засопела, сердце снова облило телом и мягкой нежностью - совсем как ребенок устроилась на руках, такая беззащитная сейчас.. И теплая.
Хартусу тоже хотелось впасть в сонное оцепенение и проснуться лишь следующей ночью - усталость навалилась неподъемным грузом. Давали о себе знать и события в Храме, и за его пределами. Скорее даже, что вторая категория вымотала гораздо, в разы сильнее. Потому что, наверно, была в разы приятнее? Возможно... Скорее всего.
-Меда.. нам еще нужно за лютней сходить, не забыла..?- выбраться тихонечко и сходить самому за лютней графу не позволяла боязнь - а вдруг она проснется, не увидит его рядом с собой и посчитает, что сбежал?- Просыпайся, замерзнешь..- слова вкрадчиво подкрадывались к чудесным ушкам волчицы и аккуратненько скользили к сознанию. Впрочем, когда стало ясно, что словами оборотницу не разбудить, граф аккуратно повернул сонное личико к себе и нежно поцеловал в губы.- Просыпайся, ночь кончается, а нам нужно еще многое успеть..

+1

84

Это наверное Золотой Век на земле наступил, и Царство Добра и Красоты вместе с ним.  Лунные Поляны приняли Медею Червонни без промежуточных этапов. Окончательно проснувшись, девушка слегка сумбурно ответила на поцелуй, мягкая, немного сонная ласка.
- Просыпайся, ночь кончается, а нам нужно еще многое успеть..
Медея покивала и скатилась с уютного насиженного места.
- Как минимум убраться отсюда. Просто волшебство, что на нас никто впопыхах не наступил при тушении пожара, - девушка часто моргала и терла глаза, - Да, это я что-то так, просто… Устала. Я день сегодня начала в дороге, продолжила в казематах, а закончила – с тобой…
Медея оглядывалась в поисках рубашки, которая к слову и обнаружилась неподалеку… Смятая, грязная, хранящая на себе среды неожиданного оборота в подвале… Одежда, которую Медея забирала в оборот, выглядела обычно именно так, как выглядела бы, если в ней делали все то, что обычно делала волчица: лежали на земле или где придется, лазали по кустам, терлись. То есть нуждалась в стирке минимум, а хорошо бы и в штопке.
- Харт, ты не против, если я на лапах побегу? Холодно… Да и не хочется красотой сверкать… Я останусь в сознании и буду понимать все, что ты скажешь. У меня отвар есть…
Мда… Как он отнесется к тому, что имеет дело не только с девушкой, но и со зверем? Которых привык убивать. А Медея ведь – это не две половинки, она целая! Она и волчица, и девушка. Совершенно неразделима как… как яблоко! Можно сделать из яблока две половинки, но от завязи до плода оно целое. И даже больше того – если оно трескается – то обычно загнивает.
Девушка крутила в руках рубашку. Оставлять ее здесь – лишний след. Тащить в зубах неудобно, надевать – противно, как любую грязную вещь… Ладно, противно или нет, а прийдется. Пару раз встряхнув некогда белую ткань, оборотница влезла в нее и уставилась на Хартуса. Во-первых его разрешение стало важным, а вовторых – просто приятно было наблюдать, как мужчина одевался, привычно упаковывая тело в покровы одежды и постепенно превращаясь в жестокого насмешника и парня из подвала. По крайней мере внешне.

+1

85

Граф уже запрыгнул в портки и намотал портянки, когда Медея задала вопрос. Не сказать, чтобы ему этот вариант нравился.. Но и не претил.
-Хорошо,- с кивком произнес Хартус, быстро обуваясь и ища взглядом куда-то девшуюся его рубашку. Там, конечно, уже лохмотья и все такое, но, как говорится, нищему в зубы не смотрят. В смысле, деньги не воробей - вылетят, не поймаешь. Что-то вроде того.
Плюнув на поиски улетевшей "в куда-то" рубахи, граф подошел к Медее, поцеловал ее в ушко и отобрал рубаху, собираясь убрать ее в сумку - вдруг в пути понадобятся ее клыки, а они рубашкой заняты.. Следом он накинул куртку и одел окуляры. Пояс, бандольеры с оружием, посох с оружием, медальон из внутреннего кармана.. Кажется, все, что нужно было... Рубаха так и не нашлась.

-Подожди меня здесь.. Я сейчас..
- граф от начала и до конца присутствовал, когда Меду в форме волка схватили кметы и отдали жрецам. Видел и приметную лютню. Да и что еще отобрали до прихода жрецов - тоже видел. От границы леса до деревеньки было максимум минут десять хода простым шагом.

Граф вернулся довольно быстро. В руках он нес довольно просторный сверток, на плече - чехол. До боли знакомый Медее чехол, внутри которого предполагалась вещь еще более знакомая оборотнице. И, разумеется, более дорогая.
Взяв сверток одной рукой, Философ аккуратно поставил лютню на землю и опер грифом о дерево. Следом положил сверток на пол и развернул. В простыне оказались сложены кошель менестреля и одежда, чем-то напоминающая предыдущее одеяние. Сапожки, рубаха и платье. Явно не ее размер, но..
-Слушай меня,- обняв за шею волчицу, произнес граф тихо, не сомневаясь, что она услышит.- Сейчас мы расстанемся и пойдем в разные стороны.. Мне на север, тебе на запад, насколько я понял.. Мы обязательно встретимся.. Через этак полгода я собираюсь продвигаться к югу,- рассветное солнце освещало лицо графа сбоку, делая все тени глубже.- В Цинтре мы и встретимся,- "если я останусь жив,"- в мае месяце, как сойдут льды с Яруги и с моря. Будь впредь осторожнее.. И если ты не придешь.. В общем, я пойму.

+1

86

В окулярах, со спрятанными глазами, Хартус опять показался незнакомцем… Ничего не попишешь, сложно привыкнуть к человеку, когда пробыл с ним рядом меньше дня, да и две трети времени смотрел не на него, а по сторонам, кабы кто дух не вышиб. Потрусив за вампиром и держась слева и слегка позади, Медея принюхивалась звериным носом, запоминая запах. Шел он легко и быстро, изредка оглядываясь на свою спутницу. Но уже без былого недоверия. Медея по-волчьи улыбнулась. Ох, зря кметы забрали небольшую фляжечку с аконитовой настойкой, ох зря… им она – отрава отравой, хоть и на спирте, а вот Медее… Для Меды это ее гарантия от безумия.
На опушке Хартус велел остаться и подождать. Его забота была приятной и такой необычной. Волчица привыкла к любви и заборе родных: брата, матери, учителя… Но на большаке бескорыстная забота о другом – практически нонсенс. Большая волчица легла на землю в тени кустов, уложила морду на лапыи стала ждать возвращения Хартуса, как совсем недавно – вечность назад – у Обители. Глаза перестали слипаться и в голове наступила ясность и пустота. Делай что дОлжно и будь что будет.
Довольно скоро вернулся Харт, принеся лютню Миккена, чью-то одежду и кошель с деньгами, судя по размеру которого можно было решить, что стоимость Осинки была включена в расходы старосты. Так здорово. Наверное, это правильно… Женщина и должна ждать мужчину дома с котелком похлебки и раскрытами объятиями. А он возвращаться и приносить все, что нужно. Вот только волки и волчицы охотятся, дерутся и играют поровну. Кроме разве что времени, когда волчата – пушистые колобочки – нуждаются в присутствии матери.
Вампир обнял волчицу. Надеясь всеми фибрами души, что никто не наблюдает за ними, Меда вытянулась, перетекая в человека, и ответила на объятия.
- Так долго, так далеко… Я на севере Ковира буду. Там Стая моя. Туда так долго еще идти… А очень нужно – я прошлый год не охотилась… Оттого видать и это лето таким вышло. – Медея объясняла, скорее уговаривая себя в необходимости сейчас разойтись по разным дорогам.
- Спасибо тебе. И за лютню, и за спасение, и за то что ты встретился мне… Я приду. Цинтра так Цинтра… Далеко только.  Видать судьба мне теперь будет – между тобой и Стаей метаться… Только ты первый уходи. Я, кажется не смогу.
Девушка не торопилась раомкнуть объятий, наслаждаясь этой теплотой перед разлукой.

+1

87

-Этак мы не расстанемся,- рассмеялся Хартус, когда Меда приняла человеческий облик. Правда, смех получился каким-то не очень веселым.- Надеюсь, мы встретимся раньше..
Поцеловав на прощание Меду, граф кое-как расцепил свои объятия, и отстранился. Нельзя затягивать, иначе будет сложнее и сложнее. А требовалось разойтись - краснорясые еще не заплатили полную цену за обожженный бок. И подвергать риску жизнь Медеи он не был намерен. Все же высшие вампиры несколько более живучи, чем те же ликантропы. Ну и она все же менестрель, хотя и может за себя постоять. Никак не воин.
Коснувшись на прощание щеки девушки, Философ развернулся и, не оглядываясь, пошел легким шагом привыкшего к дальним пешим переходам человека. Предстояло отмерить не одну и не две лиги, прежде чем удастся выгнать из головы эйфорию прошедшей встречи. И наверняка она еще будет являться ему во снах. Звать его.. Хартус тряхнул головой, пытаясь выкинуть сладкие мысли, полуобразы-воспоминания. Не вышло.
-Нашел, что искал? А теперь разгребай свои проблемы, чтобы не потерять...

Утро выдалось ясным. Дорога предстояла дальняя.
Непреодолимо хотелось обернуться и взглянуть на женскую фигурку. Нельзя. Обязательно возникнет соблазн вернуться и не разделять пути. Тогда либо говнюки окажутся не наказанными, либо.. Либо одно из двух.
В прекрасном настроении и с легкой тоской на сердце граф покидал опушку, обходя по широкой дуге деревню, в которой староста лишился пары передних зубов и целостности челюсти за несговорчивость. А всему виной что? Верно - жадность и алчность. И нечего тянуть ручонки до чужого добра, а то и своего лишиться можно.

+1

88

Хартус коснулся губами губ Медеи и разжал руки, отпуская ее. Медея отстранилась от него и обняла себя руками, стараясь сохранить остатки тепла. Зубы ощутимо начали выбивать дробь. Меда огляделась, сожалея краем сознания, что не может принюхаться.
Конечно, было ужасно жаль расставаться. Но ведь главное – вовремя завершить вечер, верно? Чтобы не осталось дурного послевкусия. Странно, но вот сейчас, когда дело дошло до расставания было намного легче, чем когда примерещился его уход там, под елью… Видимо, и правда, было сделано нечто более важное, чем показалось бы стороннему наблюдателю.
- Надеюсь, мы встретимся раньше..
- Я тоже… И еще – что останемся вместе.
Фигура вампира становилась все меньше и меньше, уходя к горизонту.
Медея вздохнула и начала переодеваться. Одежда сидела не идеально, но вполне приемлемо, особенно если подхватить поясом. Ощутив тепло льна, шерсти и сукна на себе, Меда осмотрела лютню. Кажется, ее даже не раскрывали. Ну и прекрасно.
В ближайший город по понятным причинам Медея не пошла, хоть в животе и бурчало. Ничего, отойдет подальше – поохотится…
Впереди был долгий путь… Домой. К Себе. И к Хартусу.

+1


Вы здесь » Ведьмак: Перекрестки судеб » Личные эпизоды » Гори-гори ясно!


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC